Закончил. Проверил пальцами каждый стык. Потянул кабель в обе стороны, проверяя на разрыв. Держит. Не фабрика, но и не позор.
Поднёс рацию к губам:
— Цепь восстановлена. Давай ток.
Тишина. Три секунды, пять, семь. Я уже начал думать, что Дымов решил выдержать паузу из принципа, когда в глубине периметра что-то щёлкнуло. Потом загудело, низко, на грани слышимости, как трансформатор, набирающий мощность.
Лампочки на столбах мигнули. Раз, другой. Погасли. Снова мигнули.
Загорелись ровным красным светом. Одна за другой, вдоль всей линии, как огоньки новогодней гирлянды, протянутой через болото. Сетка забора издала тихий, едва уловимый гул, и по ней пробежала синеватая искра, мелькнув в тумане и пропав.
Периметр закрыт.
— Ева, — позвал я, глядя на красные огни, отражавшиеся в чёрной воде болота. — Подтверди восстановление.
— Подтверждаю. Все четыре пары жил под нагрузкой. Сигнал сейсмодатчиков стабильный. Камеры в процессе перезагрузки, выйдут на рабочий режим через две минуты. Качество соединения… — она помолчала. — Девяносто три процента. По полевым меркам, отличная работа.
Девяносто три. Для полевого ремонта, стоя по пояс в болоте, рядом с тушей полуторатонного ящера, которого я только что убил, загнав ему автомат в глотку. Отличная работа.
Я посмотрел на свои руки. Грязные, в крови, в слизи, в ошмётках изоляции. Правая мелко подрагивала, плечо горело.
Ничего. Кажется, бывало и хуже.
Я вернулся к Серёге. Парень сидел там, где я его оставил, привалившись спиной к бетонному столбу, обхватив левый бок руками. Лицо серое, губы сжаты в тонкую белую линию. Глаза закрыты.
— Эй, — я тронул его за плечо. — Не спать.
Он открыл глаза. Болевой шок подбирался к нему, я видел это по мелкой дрожи, которая проходила по всему телу волнами.
— Ну что, кавалерист. Поехали, — я присел, подцепил его за разгрузку и закинул на левое плечо одним движением.
Серёга застонал сквозь зубы, длинно и надрывно, но промолчал. Восемьдесят килограммов «Спринта» легли на плечо ощутимым, но терпимым весом. Правой рукой я придержал его за ноги, чтобы не сполз, и плечо тут же отозвалось знакомой пульсацией, тупой и настойчивой. Терпимо. Не первый раз тащу раненого. И даже не десятый.
— Больно… — выдавил Серёга.
— Знаю. Терпи.
Первый шаг. Болото чавкнуло под ботинком «Трактора», принимая на себя суммарные двести тридцать с лишним килограммов. Ил расступился, ноги ушли глубоко, почти по колено, и каждый последующий шаг давался как отдельный подвиг, маленький и незаметный. Вытянуть ногу из засасывающей грязи, перенести вес, поставить, провалиться, вытянуть вторую. Серёга на плече покачивался, как мешок с картошкой, и при каждом толчке тихо шипел от боли. На поясе неудобно висел ремнабор, который нужно вернуть обратно.
Двести метров обратного пути. Столько же, сколько туда. Только теперь с восьмьюдесятью килограммами на горбу и мёртвым бариониксом за спиной, в которого уже кто-то мелкий начал тыкаться из-под воды, пробуя на вкус.
Круговорот мяса в природе. Жрёшь ты, жрут тебя. Терра-Прайм в одном предложении.
Я шёл ровно. Не торопился, не останавливался. Дышал размеренно, считая шаги, как считал их когда-то на марш-бросках, когда единственный способ не свихнуться от усталости это превратиться в метроном. Раз. Два. Три. Чавк. Четыре. Пять. Шесть. Чавк.
Болото отпускало неохотно. Воздух над водой стоял густой и тухлый, насекомые уже вернулись и звенели над головой, норовя сесть на шею и лицо. Серёга затих на плече, и я не мог понять, отключился он или просто терпит молча. Проверять было некогда.
Через пятнадцать минут под ногами начал проступать твёрдый грунт. Вода отступила, ил сменился глиной, потом утоптанной землёй. Я вышел из болота на сухой пригорок, где стояли БРДМы, и остановился.
Они все были здесь. Восемнадцать «расходников», выстроившихся неровным полукругом вокруг машины. Стояли молча, глядя на меня. Кто-то держал автомат, кто-то сунул руки в карманы. Сержант Дымов курил, привалившись к борту БРДМ, и тоже смотрел, лениво щуря глаза от дыма.
Я представлял, как выгляжу со стороны. Грязь с головы до ног, бурая болотная тина, уже засохшая коркой на лице и одежде. Тёмные пятна крови барионикса на груди и плечах, чёрные, маслянистые, с тяжёлым рыбным запахом, который несло на три метра. Раненый парень на плече, автомат за спиной, покрытый слизью из пасти мёртвого ящера.
Красавец. Хоть на обложку журнала.
Никто не произнёс ни слова. Молодые смотрели с тем особым выражением, которое появляется у людей, впервые увидевших, как выглядит человек, только что вышедший из боя. Должники смотрели иначе, оценивающе, как смотрят на актив, который внезапно вырос в цене. Даже Лось и его дружки притихли на левом фланге, и в маленьких глазках бугая я прочитал что-то новое. Не уважение, нет. Лось был слишком глуп для уважения. Но осторожность. Пересчёт рисков. Понимание, что этого «деда» лучше трогать с дистанции, а не в ближнем бою.
Полезная реакция.
Дымов докурил сигарету. Затянулся последний раз, глубоко, со вкусом, и бросил бычок в грязь. Растёр подошвой.
— Долго возились, — сказал он, и в его голосе не было ничего. Ни одобрения, ни недовольства, ни интереса. Голос человека, который ставит галочку в журнале. «Задание выполнено. Потери: один». — Грузите мясо в БРДМ. Обед скоро.
Мясо. Это про Серёгу, с его сломанными рёбрами и треснувшей голенью, с его серёжкой в ухе и глупой верой в то, что мир прекрасен. Мясо.
Я опустил парня на землю, осторожно, придерживая за спину. Двое из «молодых» подскочили, помогли уложить на расстеленный кем-то тактический коврик. Молча, быстро, без приказа.
Мысль сформировалась холодно и чётко, как рапорт на одну строчку: всё с вами ясно. Мы для вас не люди. Мы патроны. Расходный материал, который списывают после использования и не вносят в ведомость потерь.
Ничего нового. Видел такое в каждой армии, на каждой войне. Просто здесь это было честнее. Здесь даже подразделение так и называлось. «Расходник».
БРДМ трясся и гудел, карабкаясь по раскисшей дороге обратно к базе. Серёга лежал на полу десантного отсека, головой на чьей-то скатке, и молчал, закрыв глаза. Лицо у него было землистого цвета, а губы посинели. Болевой шок не отпускал, и я видел, как его пальцы впиваются в край коврика при каждом толчке.
На базе нас встретила рутина. Ворота, КПП, проверка пропусков. БРДМ заехал на территорию и встал у медблока, низкого бетонного здания с красным крестом на стене, нарисованным от руки криво и небрежно, будто рисовавший торопился или ему было всё равно.
Два медбрата выгрузили Серёгу на носилки. Парень открыл глаза, когда его поднимали, и нашёл меня взглядом.
— Спасибо, Кучер… — голос был слабым, еле слышным за гулом двигателя. — Я тебе должен.
— Потом сочтёмся, — сказал я. — Лечись.
Его унесли внутрь. Дверь медблока закрылась, и я остался стоять на плацу, мокрый, грязный, воняющий болотом и рыбьей кровью.
Отряд расходился. Молча, кто куда. Двое парней из тех, что ехали в другом БРДМ, подошли ко мне. Один хлопнул по плечу, коротко, крепко. Второй просто кивнул, встретившись со мной глазами. Без слов. Слова тут были не нужны. Контакт между людьми, которые видели одно и то же и понимали одно и то же.
Авторитет. Валюта, которую нельзя украсть, нельзя подделать и нельзя купить. Только заработать. Грязью, кровью и чужой жизнью на плече.
Полезный ресурс. Запомним.
Я шёл к казарме, прикидывая, хватит ли воды в умывальнике, чтобы смыть с себя хотя бы верхний слой болотной тины, когда перед глазами мягко вспыхнула иконка. Не красная, как при угрозе. Золотистая, мерцающая на периферии зрения, как закатный отблеск на воде.
— Ну что, герой, — голос Евы был непривычно довольным, почти мурлыкающим. — Поздравляю. Система оценила твои танцы с бриониксом.
Иконка раскрылась, и перед глазами поплыли строчки золотого текста, одна за другой:
